Слепому глазу в нем видны только белые корешки да зеленый мох, а на деле все это нитки, которые я спряла. Зеленые – из тины, белые – из пушицы. Придет срок, будем пушицу собирать. Ее прясть легче, у тебя получится. А на окна болотные, на няши да чарусы – самое тонкое кружево плетем, только малому куличку пробежаться. Плывун присмотра требует, заботы и починки. День пробездельничаешь, глядь – коврик и расселся. Получится не болото, а безобразие. Не пройти и не проплыть. И я без дела, и людям без пользы – один комариный звон. Потому и стараюсь. Вон, видишь, дырища? – это ты ее просадила, когда с тропки сбилась. Там работы на всю весну хватит.

– Не нарочно я, – ответила девушка, глядя на зеленоватое пятно, за которым угадывалась воля. Глаза, который уже раз за эти два дня, медленно наполнялись слезами, прозрачными, как волшебный комок, дарующий беспамятство. Впрочем, давно известно, что у женского полу глаза на мокром месте посажены.

– Не реви! – строго прикрикнула Кика. – Вашим слезам веры нет!

– Я н-не реву… – всхлипнула утопленница. – Просто по солнышку взгрустнулось…

– Отвыкай. Солнышко не про нас. Оно там, а мы тут, в тенечке. У него свое дело – ягоду растить, а у нас свое – моховой ковер штопать. Эвон, гляди, кто-то болотом прется – зыбун так ходуном и ходит. Каждый след, считай, дырка в ковре. Я бы такого ходока своими руками на дно утянула. Давай-ка поглядим, что за невежа…

Кика огладила ладонями чешуйчатое окошко, и сразу пленка зыбуна над головой стала прозрачной, в затинок глянуло полуденное солнце и словно ветром пахнуло, настоянном на багульнике и сосновой смоле.

По болоту шел человек. Молодой парень, безбородый еще, лишь ржаные усы начали пробиваться на губе. Был парень одет по-городскому, в длиннополый сюртук, кучерявый чуб выбивался из-под картуза, на ногах красовались болотные сапоги с раструбами, в каких, ежели их развернуть, то хоть выше колена в воду заходи – ног не промочишь. На плече небрежно висела тульская двустволка, наводящая ужас на боровую и болотную дичь.